Приключения оптимизма: рецензия на книгу стихов Тараса Федюка «Каннабис»

Где-то в новой книге стихов Тараса Федюка «Каннабис» (К.: Гамазин) есть прямое, прозаическое, так сказать, упоминание о лично тяжелый год, когда это все писалось.

Испытание оказалось действительно тяжелым — такого печального мессиджа, как «Каннабис», поэт до сих пор читателю не посылал.

Не просто так в самом начале книги возникает видение-камертон: «ветер вырвет книгу из рук / книга не станет моей / и покатится по стерне / между напуганных пилюк… ветер вырвет из руки / в амензії неповторимые… / …только вынимаешь буквы черные / из пальцев словно колючки».

Если вообще можно говорить о «жанры» поэтических книг, то «Канабис» — это исповедь. Конечно, все творчество является автобиографией. Но есть рефлексии памяти и есть игры ума по этому поводу.

Анализ пережитого и синтез передуманого. К примеру, десять лет назад в «Транснистрии» Федюк рефлексував так: «но дай еще поймать рыбы / но дай же пожить бы».

Позже накрывает досадное осознание: «а перебор — это когда двадцать два и пятьдесят семь» («Хуга», 2011).

А теперь вот- синтетический вывод: «нет интереса / поймать рыбку или девку снять / или достигнут ощутимого прогресса».

Предыдущая «Халва» (2014) завершается как длительный пост — готовностью к исповеди: «умение ничего не иметь / дается как умение летать».

Теперь же, пролетая над гнездом кукушки, что наносила разнокалиберных яиц до избушки далеко внизу, где «желтое окно среди степи и снега пьет и гуляет», — поэт будто парит над своей картой памяти.

И что видит? «Я всю жизнь прожил никак и хочу дожить никак / между этих страшных трусов и этих смешных драчунов».

Когда вслушаться-вглядеться в эту фразу, то можно услышать Сковороды эхо — «мир ловил меня, но не вміймав».

На поверхности Федюкового текста покачивается-взблескивает яркий буек: «когда я вышел из-за стола / вот только тогда и началось» — понятное дело, этажные рецензенты сразу ухватились за нее. Мол, философское прощание с рюмкой.

По крайней мере они опоздали: поэт «прочитал молитву тихую на разрушение — алкоголя» еще в «Лице пустыни» (2005) и дальше не акцентировался на том. Да и вряд ли «стол» для нашего автора — лишь только поверхность, заставленная бутылками.

Скорее «застолье» — то есть символ социальной витальности. На протяжении последних трех лет (между «Халвой» и «Канабисом») Тарас Федюк лишился едва ли не всех публичных ангажементів: вышел из состава Шевченковской премии, конкурса Би-Би-Си, «Книги года». Уединился. Считай, перешел в монашество.

В новом сборнике представлен и новый интерьер: «языков круг очертил хома и нет / никого кроме нечисти хором по кругу».

Экзистенция совпала до размеров дома; все остальные — что гудит-трясется-загорается-бьется — уже за окном. И это не все: «но окно… в нем такая пустота / словно в ящике без дна и письма». Из заметных событий осталось четыре: зима, весна, лето, осень. Комнатный дизайн — «зола вине и славы».

Как любого затворника, автора «Каннабиса» время от времени искушают бесы, но он в основном реагирует на них по-обломовському: «поехать в путешествие по безвизовых странах или на разных кокаїнах / родную голову склонит? / и уже поздно. можно только / покачатись на перинах / и нюхнуть нафталина… все уже поздно».

И далее: «не плачу и нрав легкую / не мучаю ни босху ни мунком». Может, и так, но Босх и Мунк о Федюка не забывают, и то постоянно.

Еще в далекой «Тайной ложи» (2003) поэта мучила призрак — «тот кто обычно появляется дважды / тот кто третий раз приходит ко вторым».

А вот сейчас появился еще более жуткий посетитель — «шкура ангела с плеча качается ему».

Вдруг неожиданная вспышка бытовой активности: «будем делать зимний запас: / снег авторучка октавио пас / сало черновики увлечение масс / полный тарас».

Это, опять-таки, неспроста — вообще у Федюка слов, которые просто погулять вышли, нет. Известно, что Тарас Федюк уже несколько лет пишет воспоминания.

И фраза из «Каннабиса» — «Боже мой как было мало надо. совсем как теперь», — очевидно записана после дайвинга на дно своей памяти.

А это небезневинные погружения, потому как вынырнешь без декомпрессии — рискуешь оказаться «на берегу фальшивой итаки».

И вот такая рисковая человек пишет мемуары. О себе (коротко и страшно потому что пора / стишок как враг на мир позира») и по меньшей мере два литературные «поколение надежды и алиготе», для которых «тень зарешеченных окон становилась клетками тела». Следовательно читательские ожидания достигают градуса нешуточной интриги.

Критик Ярослав Голобородько как-то высказался о стиле Федюка: «Это как долговременная енерґетична инъекция, это как наркослово, что буйно течет по жилам художественного сознания» (New Russian Alternative. Знаковые тексты помежів’я ХХ–ХХІ веков. — Х.: Основа, 2005).

Теперь «федюкозалежність» читателя еще и легализована названием книги. Без голландских коннотаций о том же писал и критик Владимир Моренец: «Федюка хочется цитировать, потому что, цитируя, становишься причастным к наступание, к осуществлению живой мысли» (Литакцент. Выпуск 1. — К.: Темпора, 2008).

Точно так предлагал читать-понимать философа Рене Декарта философ Мераб Мамардашвили — растворяться в паморочливих испарениях слова.

В «Канабісі» шампанский Федюків юмор почти выветрился и осталась разве ироническая готовность «закончить всімпривітом», ибо «все прочитано вокруг / все прожито вокруг». Но одно большое жизненное испытание остается: «все было кроме смирения / еще — смирение… еще оно…».

Эти авторские многоточие весьма красноречивы: жизнь продолжается! То есть, несмотря на определенные им сегодняшним координаты — «и уже ни к чему не близко / и недалеко всего уже от» — дальше будет.

Настоящая поэзия — как Керролова кроличья нора: неизвестно, куда попадешь. Туда, где «сіріючи возникают золотые следы осла»? Или туда, где «вдвоем как буквы в слове «нет»? Или и вовсе окажешься там, где «ползет фуникулер как девятнадцатое столетие»?